January 6th, 2015

Sergey Balovin / Сергей Баловин

Мой внук и то лучше нарисует!

«Мой внук и то лучше нарисует!» — так отзывался Хрущев о творчестве авангардистов. Подобную фразу часто можно услышать в адрес произведения, которое не соответствует универсальному критерию «прям как фотография». Смысл фразы очевиден: «это — фигня, потому что ребенок может так же нарисовать». Видимо, эти критики совершенно не ценят творчество детей, поскольку ставят знак равно между фигней и рисунком ребенка.

Дети до пяти-шести лет способны создавать цельные и сильные произведения: по цвету, по композиции и по содержанию. В этом возрасте дети свободны от условностей. В их рисунках — естественная гармония, они подобны музыке, которую не надо объяснять, чтобы почувствовать. Не замечают этого взрослые, визуальное восприятие которых ограничено жалким набором штампов. Такие взрослые начинают «учить» детей: «Небо — голубое, облака — белые, трава — зеленая, дом — квадратный». Ребенок «учится» и к десяти годам его голова забита примитивными клише. Музыка исчезает, зато чадо радует родителей «понятными сюжетами»: принцесса, дом, машина. Урок по литературе добьет формирование художественного вкуса репродукцией картины «Рожь» и сочинением на тему «Грачи прилетели». Училка по МХК заикнется о каких-то фовистах, двоешники хихикнут на задних партах, отличницы законспектируют в тетрадках. А потом все убегут на физкультуру и забудут, что есть еще художники, кроме Шишикина и Саврасова. Да и что от них требовать, если сама училка видела Матисса в подлиннике лет двадцать назад, в Пушкинском, когда всем классом ездили на экскурсию в Макдоналдс? Да и кому нужны эти Матиссы, Миро и Баскии? И так Малевич начудил уже со своим квадратом, что никак не успокоится народ: «Квадрат намалевал, а его теперь за миллион продают! За эти ж деньги можно и машину, и дом, и принцессу… А ведь мой внук и то лучше нарисует!»

Sergey Balovin / Сергей Баловин

Рождество



В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою – нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства –
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет – никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь – звезда.

Иосиф Бродский, 1971